Действие третье

“Что наша жизнь? Служба!”

Комната рядом с кабинетом полковника Хвостенко. К оперативному дежурному по пограничному отряду капитану Лаврову подходит снятый со службы майор Сушков.

СУШКОВ. – Здорово, Левка!

ЛАВРОВ. – Привет, старик!

СУШКОВ. – Ну что, прилетел  Арбуз сотоварищи?

ЛАВРОВ. – Да, недавно. Завтракают с командиром.

СУШКОВ. – Значит, скоро начнется?

ЛАВРОВ. –Скоро, Сан Саныч, но, однако, тебе не позавидуешь. Только назначили, и ЧП в роте. Готов?

СУШКОВ. – Я как пионер. Хорошо, выслуга есть. Думаю, без пенсии не останусь. Эх, судьба пограничная... Вот и служи верой и правдой тридцать лет и три года. С замкоменданта согласился с понижением, чтобы квартиру получить, детей пристроить. Дурак!  А теперь еще и из роты выгонят! Как мне все надоело! И почему это все именно со мной происходит?

ЛАВРОВ. – Да брось ныть! Ты же в роте без году неделя, месяца нет.

СУШКОВ. – Не утешай, Левка. Наши погранвойска во все времена славились отличными "стрелочниками". В кого “перст арбузовый” упрется, тот и будет отвечать. Козанострадамус наш! Ты ли этого не знаешь?  Первый кандидат в экспонаты для Музея войсковых фигур!

Сушков снял с головы фуражку, промокнул носовым платком лысину и вытер внутреннюю часть головного убора.

СУШКОВ. -  Ну ладно бы этот паршивец просто ушел с поста, а тут еще взял и убил кого-то! Эх, Великович, Великович! Думал, что моей опорой в последствии будет. Умнейший же парень! И почему это все время или весной или осенью происходит?

ЛАВРОВ. - Я так думаю, Саня, что начало весны и конец осени - это те периоды жизни, когда во всю буйствуют нечистоты! Ни снега, ни зелени еще в природе нет. И прикрыть нечем.

Из динамика раздается голос дневального по штабу.

ГОЛОС ДНЕВАЛЬНОГО. – Товарищ капитан! Генерал и члены комиссии вошли в штаб!

ЛАВРОВ. – Понял!

Капитан выключил селектор.

ЛАВРОВ. - Давай, Сан Саныч, соберись. Главное, не робей, я с тобой!

Входят генерал и офицеры. Генерал Арбузов протягивает Сушкову руку как для поцелуя. Майор крепко жмет холеную генеральскую руку.

СУШКОВ. – Здравия желаю, товарищ генерал! Майор  Сушков.

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – А что это за вид, майор? Наверное, с похмелья? Небритый! Ну, Хвостенко, где ты их берешь? Разложенцы! А им еще и людей доверяют! Ну, как тут не убежать? Тут вешаться в пору!

ПОЛКОВНИК ХВОСТЕНКО. – Андрей Николаевич! Это же тот самый Сушков, командир комендантской роты. Почти сутки отдежурил. Неспавши.

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – Неспамши, нежрамши! Пусть здесь стоит. Скоро потребуется. А этого “предателя Родины” уже привезли из изолятора?

Генерал повернулся к оперативному дежурному.

ЛАВРОВ. – Так точно! В одиночке на гауптвахте находится.

Генерал и офицеры заходят в кабинет.

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – Хвостенко, вы с моими помощниками готовьте справки, а я в кабинете у Вьюнкова начну душеспасительные, понимаешь, беседы с народом. Так сказать, для выведения вашего прогнившего заведения на чистую воду. Недолетов!

Угрюмый и огромного роста полковник возник перед генералом.

ПОЛКОВНИК НЕДОЛЕТОВ. - Я здесь, Андрей Николаевич!

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. - Вы лично отвечаете за написание моего итогового доклада на подведение итогов. Много не надо, но где-то минут на двадцать изложите, пожалуйста, мои мысли.  Можно со схемами. Для наглядности о проделанной ими в отряде работы, да и вообще, чтобы легче воспринималось. Ну как в прошлый раз, когда с этим пьяницей в Карелии разбирались.

ПОЛКОВНИК НЕДОЛЕТОВ. - Я Вас понял, Андрей Николаевич!

ПОЛКОВНИК ХВОСТЕНКО. – Андрей Николаевич! Какие еще будут указания? В смысле на вечер...

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – Побойтесь Бога, Хвостенко, у вас ЧП чуть ли не государственного масштаба, а вы о теле! О душе уже думать пора. Хотя, мне представляется, часиков на двадцать можно. Только не перетопи, не больше ста десяти градусов! И венички дубовые разыщи!

Полковник Хвостенко и прибывшие офицеры уходят.

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – Давай-ка, дружище Вьюнков, помыслим, с чего начать!

ПОДПОЛКОВНИК ВЬЮНКОВ. – Товарищ генерал! Разрешите доложить план вашей работы для вашего утверждения!

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – Гм! А ну-ка! (пробегает глазами по листам) А что, недурно, молодец! Примем за основу. Заводи первого по списку!

ПОДПОЛКОВНИК ВЬЮНКОВ. – Сушков! Заходи!

Майор Сушков, четко печатая шаг, выходит на середину кабинета.

МАЙОР СУШКОВ. - Товарищ генерал! Майор Сушков по вашему приказанию прибыл!

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – Ну что ты так громко! Я не глухой. Раньше надо было на этих бандитов орать.

МАЙОР СУШКОВ. – Зачем же орать, товарищ генерал. Меня всегда солдаты с полуслова понимали. Я…

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ (перебивая). Допонимались! У него убийца на "губе" сидит, а он – с полуслова! Вот и расскажи нам с подполковником, разрешаю даже  шепотом, как вам удалось душегуба в своей роте воспитать! Только подумайте, первогодок  - дезертир и убийца! Ну, первое я еще допускаю.

Сушков отворачивается и спокойно смотрит в окно, как листья под порывами ветра срываются с уже не державших их веток.

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – Ну что молчишь, как рыбы в рот набрал! Сказать нечего? Тебя как человека назначили начальником, доверие перед концом службы оказали, а ты развалил все за месяц в знак благодарности!?

Вот тебе, Вьюнков, где его собака валяется! Явно просмотрел Хвостенко, когда назначал! Сюда молодых надо, таких вон, как начальник караула. Как его?

ПОДПОЛКОВНИК ВЬЮНКОВ. – Прапорщик Картонкин!

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – Да! Шустрый такой, хотя из бывших сержантов. И доложить умеет, и одеколоном пахнет! А майор нам два слова сказать не может! Даже шепотом. Еще и небритый!

ПОДПОЛКОВНИК ВЬЮНКОВ. – Совершенно с Вами согласен, товарищ генерал.

Генерал посмотрел на орденские планки майора.

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – А что это там у вас за орден, Сушков?

ПОДПОЛКОВНИК ВЬЮНКОВ. – Да это он в свое время в Афгане отличился, товарищ генерал! Из боя на себе двух солдат вынес! До сих пор, говорит, пишут ему.

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – А как это "вынес"? Верно, бой был неправильно организован! И людей, и себя мог загубить! Видишь, Вьюнков, где корни-то лежат! Опять я в "десятку" попал!

ПОДПОЛКОВНИК ВЬЮНКОВ (смущаясь). -  Я не был в Афганистане, товарищ генерал, не мне судить!

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – Помню, раза три или четыре я все рапорта писал, все в Афган хотелось попасть, советником, конечно. Не пускали, вплоть до взыскания. Сиди, говорят, ты тут нужней! Больно уж я был идееспособный. Да и дело уже к выводу шло. А то бы я там, они бы у меня!

ПОДПОЛКОВНИК ВЬЮНКОВ. – Это точно, Андрей Николаевич!

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. -  Ладно, Вьюнков, с ним мы и попозже поговорим, когда мои помощники справки подготовят по комендантской роте. Зови-ка преступника сюда. Уж больно хочется с настоящим убийцей столкнуться! Так сказать, встретиться с леденящим взглядом вампира, глянуть на руки чудовища, которые по локоть в крови! Да, есть и среди нашего воинства подобные экземпляры. Как говориться, в семье не без урода! А?

ПОДПОЛКОВНИК ВЬЮНКОВ. – Так точно, Андрей Николаевич!

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. - Раньше ведь тоже дебилы всякие в армию попадали по вине военных комиссариатов. Им бы разнарядку выполнить. Помнится, где-то в мои лейтенантские годы стишок  один попался на глаза, автор, по-моему, некто Фирсов. До сих пор в своей записнухе храню. Знаешь, как люди раньше армию ценили, верили в отцов-командиров. Детей своих с радостью доверяли! Вот послушай, Вьюнков, что он пишет.

“А баба плачет и кричит:

Ну, ничего, хоть не сопьются!

И твой болван, и мой бандит

Домой с профессией вернутся!”

Это тебе разве не оценка? Эх, разучились мы с народом работать! Ни воинской дисциплине, ни профессии, ни чему научить толком сейчас не могут! Да, чуть не забыл, мать его надо вызвать. Пусть полюбуется на свое чадо!

ПОДПОЛКОВНИК ВЬЮНКОВ. – Мне только что доложили, товарищ генерал, что на часть телеграмма пришла: сама выезжает! Телепатство прямо какое-то!

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – И это мы проходили! Сговор! Одна шайка! Письма бы ее надо найти. Что там она писала? А, впрочем, я все насквозь вижу: будет худо – сматывайся, сейчас можно, а дома военкома подпоим, и все устроим!

ПОДПОЛКОВНИК ВЬЮНКОВ. – Логично, Андрей Николаевич! В точку!

Вьюнков ставит перед генералом чашку чая.

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – Ну и дальше вижу, Вьюнков! Хвостенко снимем со ссылкой на старость, майора уволим капитаном! Ну, это по-крупному. Солдата-дезертира и убийцу в одном флаконе, как говорится, осудим лет эдак на десяток. Это по мелочи. А тебя, Вьюнков, думается, пора выдвигать! Так и будем докладывать командующему. Эх, в баньку бы! Да, ну где этот потрошитель, громила наш?

ПОДПОЛКОВНИК ВЬЮНКОВ (выглядывает в коридор). – Вот идут уже, товарищ генерал!

В кабинет входит сержант, чтобы доложить генералу об арестованном Великовиче.

СЕРЖАНТ ПЕСКАЧЕВ. – Това…

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ (гневно перебивает). – Та-ак! Он в лычках? Сорвать к чертовой матери! Лично разжалую! А почему в ремне? Кто позволил выдавать убийце?! Еще одного "ЧП" нам не хватало! Сдать немедленно! Надумает повеситься, и повесится! Вон, рожа, точно как у преступника! Чего рот раскрыл? А ну в глаза мне смотри, морда уголовная!

ПОДПОЛКОВНИК ВЬЮНКОВ (успел вставить слово). – Товарищ генерал! Это не Великович! Это командир отделения сержант Пескачев.

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ (совершенно невозмутимо). – Хорошо. Заводи преступника.

В кабинет входит рядовой Великович, в грязной гимнастерке и сапогах, без ремня, с еще заметным синяком под глазом.

Генерал, ожидая увидеть дебильного громилу, привстает от удивления.

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. -  Вьюнков, ты ничего не перепутал? Это и есть тот самый Великович?

ПОДПОЛКОВНИК ВЬЮНКОВ. – Так точно, товарищ генерал! Он самый и есть!

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – Ну, сын мой, (обратив свой взор на рядового Великовича, генерал произносит эти слова, как духовный наставник), расскажи нам, как ты докатился до жизни такой? Как дезертиром и убийцей стал? Давай, выкладывай все как на духу. Чистосердечное признание всегда смягчает вину.

Великович трогает  синяк под глазом и что-то тихо бормочет.

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – Чего-чего, не понял?

ВЕЛИКОВИЧ. – Позвольте усомниться, товарищ генерал. Не всегда!

ГЕНЕРАЛ АБУЗОВ (раскрывает рот от удивления). – Х-ха, какая наглость! Столько всего натворил, и он еще в чем-то сомневается! Вместо увольнения в запас, так сказать, со своими друзьями через полтора года – к зэкам на нары!

ВЕЛИКОВИЧ. – Еще больше сомневаюсь, что с друзьями служу и с ними увольняться буду.

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – Па-азвольте! У вас, молодой человек, еще лапша на губах не обсохла, чтобы так говорить, понимаешь. Ишь, как на нашу, так называемую пограничную семью клевещет! Это в каком же, разрешите спросить, ПэТэУ или детдоме вам привили к нашим заставам такое отношение уголовное?

ВЕЛИКОВИЧ. – Я из нормальной семьи, товарищ генерал. Мать - учи-тельница, отец был военным. Умер, правда, недавно. Но об армии говорил только хорошее.

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – Так почему же не служилось по-хорошему? Почему на друзей оружие поднял? На сержанта, мягко говоря!

ВЕЛИКОВИЧ. – Могу ответить сразу. Потому, что мне здесь довелось столкнуться с наиболее отвратительными проявлениями армейской семьи, причем близкой именно, как вы выразились, к той самой уголовной среде. Уверен, не сейчас и не вчера это зародилось, но источник этой беды искать сегодня надо среди нас всех. Даже я бы сказал, что он в каждом из нас.

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – Хм! Источники. Знаем! Три источника, три составные части марксизма. Эти, что ли, искать пытаешься?

ВЕЛИКОВИЧ. – Нет, товарищ генерал, такую науку, как марксизм-ленининзм, в нашем институте уже не читают. Но приходилось самостоятельно изучать, из интереса к психологии личности и толпы.

ГЕГЕРАЛ АРБУЗОВ. – Ну и что вы из этого извлекли?

ВЕЛИКОВИЧ. – А вот, синяк

Генерал вопросительно поднял правую бровь.

ГЕГЕРАЛ АРБУЗОВ. – Это как же?

ВЕЛИКОВИЧ. – Просто. Толпа безропотно подчиняется не только положительному лидеру, или группе, но и подонку, или группе негодяев. В данном случае это одуревший от безнаказанности так называемый "второй год". "Деды", с вашего позволения.

Чего греха таить, мимо синяков офицеры уже научились проходить: упал, ничего не поделаешь – земля круглая, а, стало быть, и скользкая, и все на левый глаз. А знаете почему?

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ (удивленно). – Нет, конечно. Просвети, сынок!

ВЕЛИКОВИЧ. – Да потому что при отборе в школу сержантов левшей в основном не жалуют. Вдруг чего там не с той руки натворят… Да и автоматов под них еще не изобретено. Хотя можно уже и такие выпускать, так как левшей, вон у нас в роте, целых восемь человек.

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – Интересная философия. Ну, а синяк-то кто засветил?

ВЕЛИКОВИЧ. – На солдатском языке, вы, товарищ генерал,  меня склоняете к нарушению негласного казарменного закона. Но я не боюсь нарушить писанные не для меня тупые шаманские заклинания типа "да убоится жена мужа". И ударил меня не кто иной, как лучший в роте командир отделения сержант Пескачёв за то, что я отказался ежевечерне чистить ему обувь и освежать подворотнички.

За окном раздается топот сапог, слышится строевая песня и команда: "И как один умрем в борьбе за это… Р- рота, стой! Р-разойдись!".

ГЕНЕРАЛ АРБУЗЗОВ. – Возможно, он пошутил, рядовой, э…, Великанов…

ВЕЛИКОВИЧ. – Великович!

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – Да, Великович! Но зачем же сразу автомат наставлять на отличника пограничной службы? А я думаю, у него есть чему поучиться.

ВЕЛИКОВИЧ. – Так точно, товарищ генерал! Он в свое время, подобно несчастному Танталу, стойко перенес все муки первого года. Но скажите, вы, как старший товарищ, и, вне всякого сомнения, опытнейший воспитатель, почему у людей такого уровня развития возникает неуемное желание "отомстить" за нане-сенные обиды, причем не тем, кто их нанес, а именно другим, кто пришел  на смену. Той неопытной и ни в чем невиновной молодежи. Возникает вопрос, за что?

За унижение перед строем, за тягостные минуты ощущения личной ущербности, за еженощное ожидание команды "Подъем", сказанной лицом, не имеющим на это никакого права, а только в целях удовлетворения гадкой похоти глумления над немогущим, в силу известных обстоятельств, дать достойного отпора?

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – Трудно понять, но вопрос серьезный. Ну а как же тяготы и лишения?

ВЕЛИКОВИЧ. – Тут очень сложно. Но если применительно ко мне, то расценить могу так. Я же не в плен попал! Зачем надо мной измываться? Ну ладно бы еще офицеру, который действительно в этой жизни повидал много интересного.

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – Ну и дальше?

ВЕЛИКОВИЧ. – А я здесь чувствую себя, будто отловленный противником, которому поставлена задача отбить у меня всякое желание учиться  военному делу и заставить ненавидеть даже само упоминание о воинской дисциплине. Но ведь здесь, в погранвойсках, здесь все должно быть по-другому! Я от службы не отказываюсь, хотя и учился в институте. Но когда в семье случилось несчастье, и мать стала безработной, я вдруг оказался не в состоянии платить за учебу. Да-да, с нас тоже брали деньги за зачеты и экзамены, как сержанты на курево, хотя  считается, что есть у нас в России и бесплатное обучение. Там все мои сокурсники молчали. Легче дать в лапу, чем с пятого захода зачет получить. Я взял и возмутился против этой несправедливости. Тогда меня и вышибли из института. Сейчас все можно сделать, если сильно захотеть. А нашему слегка трезвому военкому только этого и надо было: не пью, не колюсь, не дебил, ноги одинаковые. Вперед!

Ладно, думаю, два года пролетят незаметно, тем более в войсках некогда элитных. Дед служил старшиной заставы в этом округе, если не соврать, то на Петровской комендатуре, где-то под Выборгом. Честное слово, товарищ генерал, мне горько и больно сознавать, что наша Родина и граница охраняется такими парнями, не скажу, что в большинстве своем, но теми, кого я лично и к курятнику не подпустил бы близко. Что у них  в голове? Не служба, а поскорее бы домой, к своему любимому занятию - к пиву, сигаретам, тусовкам! Что тут винить воспи-тательные структуры. Занятия проводятся регулярно. И только. А души в роте все равно нет. И не будет.

Горбато целое поколение, превратившее почетную воинскую обязанность опять в отвратительную повинность.

Вот и во мне, у которого кончились силы терпеть издевательство, вы видите только преступника. А кому я должен был жаловаться?

Носить клеймо стукача в нашей роте, так же как и на зоне, это одинаково плохо. Такое не прощается сослуживцами.

Командир роты майор Сушков – человек прекрасный. Терпи, говорит! Хотя терпит сам, ждет, чтобы получить квартиру, да троих детей куда-то пристроить. Не ему нас, а всей роте его жалко. К сорока пяти годам: ни кола ни двора, ни копейки за душой, кроме выслуги, будто служит с пяти лет. Говорит, от чего ушел в армию, к тому и пришел, только радикулит приобрел.

Таким вот служакам при жизни надо госдачи давать, или имения, как в царской армии.

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – Вот мы и воздадим ему должное за ваш проступок.

ВЕЛИКОВИЧ. – Нет, майор Сушков здесь ни при чем. Виноват я! И если это потребуется, понесу наказание.

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – Еще бы!

Звонит телефон. Генерал недовольно снимает трубку.

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. – Арбузов! Ага! Пора в ба…? Согласен, Владимир Михайлович. Уведите подследственного, завтра продолжим! Как? Де-ма-гог, я скажу! Уж больно на фоне других выделиться хочет! Чувствую, что это ягодки, как говорится, а варенье будет потом. Да, а этот Хвостенко тоже там будет? Понимаю. Но уж больно кислая рожа. Ненавижу я этих флегматиков.

Генерал кладет трубку.

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ. - А ты, Великович, подумай еще немного. Я тебе одну хорошую мысль скажу. Если все, кроме тебя одного, сойдут с ума, то кого будут считать сумасшедшим?

Входит конвой.

КОНВОИР. – Товарищ генерал, разрешите войти?

ГЕНЕРАЛ АРБУЗОВ.  –  Да-да, уведите!