Те времена, когда люди смотрели в будущее с оптимизмом, прошли безвозвратно. На земле уныние народов и недоумение; люди будут издыхать от страха и ожидания бедствий, грядущих на вселенную (Лк. 21, 26). Точней не скажешь. У нас сегодня всё именно так. Так что, исполнилось? Будущее рисуется оптимистично только тем, кто не знает значения слова «будущее». У остальных — недоумение и ожидание бедствий.

Человечество неоднократно переживало и голод, и холод, и вооружённые конфликты разных масштабов. Но если в сознании людей пленительным и немеркнущим светом сияла идея будущего, которое нужно завоевать, приблизить, построить, на худой конец, просто дождаться, то беды заканчивались и жизнь продолжалась. Гораздо хуже, когда головы пусты, сердца холодны и «история кончилась».

Имея перед очами ума историческую перспективу, можно было в голодном 25-м году открыть «Артек». Или в системе Рабфаков в неотапливаемых помещениях обучать массы рабочей молодёжи теории стихосложения. Сегодня такие вещи кажутся неповторимыми.

Сегодня ночью тебя все так же нет рядом. Я снова один, а этот дом все так же пуст и в нем так же тихо, как и в те часы, дни, месяцы после того, как наши пути разошлись и мы перестали быть вместе. Лишь только вода тихонько шумит в водопроводной трубе, да изредка кашлянет сосед за тонкой стеной, взвоет собака на пустыре за окном или вдруг внезапно заурчит холодильник. Но сегодня тишина просто звенит этим чувством: я просто очень люблю тебя, родная.

Остались имена и даты на крестах
У тех, кто в землю лёг и ожидает Чуда.
Какое имя будет на устах,
Когда я буду уходить отсюда?

Земная любовь рождается там же, где и слёзы, у в глазу. Нужно видеть, чтобы любить, и пословица «Глаз не видит у сердце не болит» в этом отношении оправдана. Но это не главный вид любви. Куда дороже чувство, не зависящее напрямую от зрения. С таким чувством связана вера. Мы не видели Христа телесными глазами, однако любим Его. Слово о Нём через слух вошло в наше сердце, и с тех пор наша жизнь самым серьёзным образом изменилась. Глаза здесь ни при чём. Это вполне относится к усопшим, к людям, которых мы не видим, но продолжаем любить.

Снимая с полки книгу, мы выбираем себе собеседника. Святки дарят нам не только праздник в храме, но и ёлку, уют, и веселье, и гостей, и подарки. Кого же избрать себе в собеседники, чтобы не расставаться с радостью и уютным теплом в сердце? Среди самых первых имён, несомненно, Гилберт Кийт Честертон, английский писатель, который прожил двадцать шесть лет в веке девятнадцатом и ещё тридцать шесть в двадцатом.

Честертон оказал большое влияние на Толкина и Льюиса. За свою жизнь он издал более ста томов и был признан, но сам называл себя журналистом. Может быть, это и справедливо, ибо Честертон — несомненный король эссе, жанра скорее журнального, чем книжного. Романы его читать почти невозможно сегодня: они громоздки, многословны и представляют собой каждый инсценированную идею. Гораздо известнее сегодня и гораздо лучше его детективы, главный герой которых — отец Браун. Невзрачный и обыкновенный (его бы играть актёру Леонову), он распутывает преступления, не будучи профессионалом, но лучше сыщиков, потому что не брезгует мысленно ставить себя на место преступника. Это очень тёплые и добрые рассказы, но пересказывать детективы — злодейство, их стоит просто читать.

Честертон — глубоко верующий христианин. Он перешёл из англиканства в католичество в поисках более строгой веры. Можно предположить, что он обрадовался бы Православию, если бы знал его. Очень известны и многими любимы его философско-религиозно-нравственные трактаты «Вечный человек», «Ортодоксия». Большинству из нас самонадеянно и дико думать, что мы так невероятно преуспели как православные, что нам во вред порадоваться душевно вместе с Честертоном чуду, и тайне, и свету христианской веры, пронизавшей историю человечества. Мы не согласимся с его книгами о Фоме Аквинском и Франциске Ассизском, но «Вечного человека» и «Ортодоксию» читать стоит. Эти книги сродни эссе Честертона, в которых ему нет равных. Главное его достоинство в том, что, как писал о нём Грэм Грин, «он выражал мысль со всей простотой, ясностью и высотой открытия».

На любом пути важны указатели правильного направления. Особенно на духовном пути, зачастую обрастающем мифами, иллюзиями и недоумениями. Замечательная книга монахини N «Плач третьей птицы», недавно вышедшая в свет, даёт вдумчивому читателю очень точные ориентиры, честно сличаясь с которыми, можно оценить верность собственного движения.

Одним из важных признаков духовного здоровья матушка считает способность радоваться и веселиться. Именно об этом одна из глав, которую мы, в сокращении, публикуем.

В этот раз рубрика «Наше наследие» посвящена блаженному Августину и его несравненной «Исповеди». Душе ищущей, не удовлетворённой земным эта книга нужна как воздух. Ставших на узкий путь и уже ощутивших его тяготы «Исповедь» способна вдохновить и окрылить.

Кроме потрясающего рассказа о жизни святого и его сложном пути к Богу в книге можно встретить удивительные рассуждения о свойствах человеческой души, о сознании, памяти и воображении (которые были бы интересны современному психологу или учёному, изучающему высшую нервную деятельность), о литературе и искусстве, о времени и его относительности и даже о том, «куда уходит детство». Августин задаёт вопросы и ищет на них ответы; не находя ответов, находит этому объяснение; блестяще отвечает противникам и сомневающимся.

Блаженный Августин (354-430 гг.) — святой, живший задолго до отделения западной Церкви и появления католичества, хотя католики почитают его как «своего» святого. Невозможно коротко рассказать об этом великом человеке; можно только упомянуть отдельные факты из его жизни. Августин Аврелий родился в африканской провинции (ныне это Алжир) в семье язычника и христианки. Получив прекрасное образование, он стал выдающимся оратором и обучал этому искусству юношей. Ему удалось постичь все известные в то время «свободные искусства». Вот как удивительно он пишет о том, что находил в многочисленных книгах: «Я радовался, читая их, и не понимал, откуда в них то, что было истинного и определённого. Я стоял спиной к свету и лицом к тому, что было освещено; и лицо моё, повёрнутое к освещённым предметам, освещено не было...»

Долгим и трудным был путь этого великого человека к Истине. Он прошёл через глубочайшее изучение философии, которая удивительным образом помогла ему приблизиться к Священному Писанию, через бушующее море житейских испытаний наслаждениями и горестями; от отрицания истинной веры и презрения к Писанию — к прозрению, покаянию и святости.

«Исповедь» — это гениальное и трепетное признание в любви Тому, Кто любит нас несравненно больше. Это свидетельство человека, на опыте собственного настойчивого поиска убедившегося в бытии и Промысле Божием и приложившего труд всей жизни к тому, чтобы достичь общения и жизни с Господом.

Мы приводим один эпизод из жизни Августина, который перевернул его видение мира и заставил с ещё большим усердием искать Истину.

Один пьющий человек заметил, что в жизни нет почти ничего, что не могло бы стать поводом. Не темой, а именно поводом стало для нас кино: поводом поговорить — об искусстве, о массовой культуре — о том, что в значительной мере влияет на человека и на его выбор пути к своему истинному «я» — к образу и подобию Господа в каждом из нас.

Неходовой товар

Чем больше вокруг нас синтетики и подделок, тем громче кричат торговцы всякого рода «настоящими» культурными ценностями. Мудрые, они прекрасно знают, что стремление к настоящему заложено в каждом из нас. А потому беззастенчиво эксплуатируют наше желание преодолеть искажённую грехом сущность и приблизиться к прообразу Бога в первозданном человеке. Вот так и всучивает нам массовая культура форму без содержания, истасканные клише под видом откровений. Один из самых гадких её продуктов — бессмысленный штамп «настоящий мужчина».

Мужчина был сотворён Господом как первый человек, по образу и подобию Божию. «Образ и подобие» нельзя воспринимать просто как описание внешности. Господь оставил на Своём творении отпечаток Себя, как гончар оставляет отпечатки своих пальцев на глиняном горшке.

Современный же мир таков, что образ Творца — неходовой товар. Ни одна рекламная кампания или глянцевый журнал не станут пропагандировать этот образ, так как он предполагает достижения в сферах, где невозможно что либо продать: душевная чистота и прямота, благочестие, немотивированная и мудрая любовь к ближнему... Мир же хочет от нас создания образа пресловутого Настоящего Мужчины прежде всего с помощью атрибутов, которые можно купить, и чем дороже атрибуты, тем мужественнее, тем «настоящее» их обладатель. О том, что атрибутика без содержания — фальшивка, адепты всего «настоящего» умалчивают. По их логике, «настоящий мужчина» — это оголтелый потребитель, мыслящий стереотипами из рекламных роликов и глянцевых журналов. Ну, и подруга его, «настоящая женщина», тоже существо крайне малопривлекательное, «с воображением дятла»: не благочестие, не материнство, а 90-60-90 в гламурной обёртке популярных брендов делают это существо подругой «настоящего мужчины».

Первая ассоциация, которая приходит на ум в связи с названием группы «С. К. А. Й.», — небо. Английское слово sky переводится на русский именно как небо. Правда, сам вокалист группы «С. К. А. Й.» Олег Собчук любит шутить, что это аббревиатура, которая расшифровывается как «спортивный клуб арабских йогуртов». А если говорит серьёзно, предлагает слушателям самим придумать расшифровку. То есть каждый увидит в его творчестве что-то своё. Кто-то — всего лишь приятную музыку, а кто-то — поиски дороги к небу.

Юрий Шевчук является одним из моих учителей. Кроме того, я воспитан на Шахрине, Викторе Цое и Борисе Гребенщикове. В их музыке и словах можно найти очень многое.

«Братья Карамазовы» и Шевчук не скрывают своей религиозности. Как вы относитесь к Церкви и религии? Как вы относитесь к тому, что во время тура, в котором вы принимали участие, священники выходили на сцену и говорили проповеди?

Я очень рад, что благодаря туру Церковь стала ближе к молодёжи. Хотелось бы, чтоб молодые люди не боялись Церкви. Сейчас для молодёжи понятие «Церковь» — заведомо унылое и даже пугающее. Потому что молодёжь не знает о ней ничего. Спросить сейчас какого-нибудь студента — читал ли он Новый или Ветхий Завет — думаю, очень мало окажется таких людей. Хотя чего я хвастаюсь? Я сам Новый Завет только на втором курсе прочёл.

Плач святых – это то, что в ХХ веке стали называть мудрёным словом "экзистенциальная печаль". Осознание глубинного разрыва между тем, как есть, и тем, как должно быть. И вместе с тем – невозможность отказаться от мира, как творения Божия, потому это осуждение мира было бы осуждением Бога. Человек оказывается распят на этих двух интуициях: красоты и ужаса, счастья и страдания. (Было бы вернее писать о дыбе, о разрывании надвое, но образ распятия слишком притягателен, чтобы не использовать здесь именно его).

За что я полюбил экзистенциальную психологию: похоже, это единственная психологическая школа, открыто признающая, что печаль и плач не нужно "лечить". Слёзы – это не проблема, а как раз нормальное состояние. Щастье – ненормально, потому что это всегда в том или ином виде ослепление, опьянение. Хорошо быть восторженным. Но мыслящий, живой человек не может не плакать. Плачешь – значит живёшь. Потому что на смену (а, вернее, в дополнение к) восторгу, даже самому яркому радостному переживанию, приходит осознание его быстротечности, уязвимости, уже начавшегося разрушения. Жизнь утекает сквозь пальцы – и вместе с тем лучше умереть чем променять её на холодную вечность, потому что только в этом течении, исчезновении, увядании, пульсирует что-то истинное, ради чего мы и живём. Увы, неразделимое со страданием.